Сделать стартовой
     Последнее
     обновление

     23.09.2009


На главную
о проекте команда/контакты продукты/услуги гостевая
НАШИ ПРОЕ КТЫ
СИБИРЬ
СИБИРСКИЙ КЛУБ
журнал
СЛЕДУЮЩИЙ ШАГ
анонс следующего номера
редакционный портфель



справочник
КТО ЕСТЬ КТО
В БОЛЬШОЙ СИБИРИ
отдел
РЕДКИХ КНИГ
ТОМСК
справочник
КТО ЕСТЬ КТО
В ТОМСКЕ
книга бесед
МУДРОСТЬ ПОБЕДЫ
ФОТОАЛЬБОМ




Следующий Шаг. Новый номер!



Томск


 ВПЕРЁДСМОТРЯЩИЙ

ЗЕМЛЯ И ВОЛЯ

Называть сегодня страной обрубок бывшего тела СССР, которое в отличие от Российской Федерации, носило вполне проектный, цельный характер — нельзя. Логика типа: нам осталось вот это и поэтому ЭТО наша страна — логика интеллектуального труса.

 

Предыдущий разговор с Сергеем Градировским — в «СШ» № 4

 

 

 

 

 

Оптимизация масштабов страны

- Одна из задач концепции пространственного развития России — удержать страну в существующих её границах. При этом, в поездках по Сибири, да и по России, взирая на те масштабы — непонятно, как это вообще можно сделать…
Не факт, кстати, что нужно удерживать.

- Да? А что так?
Я считаю, что Россия исторически никогда не обсуждала тему удержания границ в каких-то определенных «существующих пределах». Она всегда с этой границей работала, как с динамическим объектом.
Знаю, что на это есть возражение, что, мол, в современном мире сильно всё поменялось — свободных пространств в мире не осталось, поэтому границы табуированы. Но у меня это возражение всегда вызывало скепсис. Очевидно, например, что Евросоюз работает с границами, как с динамическими линиями, постоянно расширяя границу Евросоюза, также как и границу окультуренных и ассимилированных им пространств. Следовательно, в наше время можно относиться к границе как к чему-то подвижному, изменяемому, проектируемому. Просто эта работа, — как раньше, так и теперь, — должна носить легитимный характер, то есть признаваться большинством, как возможная работа; она не должна выглядеть как агрессия, как аннексия. И европейцы такую форму работы нашли, связана она с условно-демократическими процедурами присоединения и включения новых членов в Евросоюз. И заметьте, оспорить такой тип пространственной экспансии — невозможно.
Замечу, что и ислам, как культурная система не менее успешно работает с расширением своих границ.

- Вернемся к России…
Исторически у нас было неконсервативное отношение к собственным пределам, к собственному страновому «телу». Второй тезис: никто никогда не проектировал идеальную форму тела России (воображать, конечно же воображали, но не проектировали), чаще всего она устанавливалась естественным образом.
Так мы первые начали осваивать Калифорнию. Это было форпостное освоение, позволяющее создать торговые фактории и установить пределы своей торговой зоны. Обратите внимание англосаксы западного побережья Америки и русские одновременно начали свое движение, первые — на запад, вторые — на восток. Русским было куда дальше до Калифорнии, но именно они первые начали ее освоение.
Позже Россия оставила и Калифорнию, и Алеуты, и Аляску. Замечу из-за транспортных ограничений: на тот момент удержать такое пространство, в случае активных действий английского флота на Тихом океане, мы были не в силах. Позже мы оставили часть территории Манчжурии, оставили Харбин и многое что ещё другое.
Важно понимать, что Россия всегда работала с границами как с динамическим объектом — нащупывала, пробовала, выплескивалась и затем собиралась в возможных, естественных пределах. Всегда это было работой сопряженной с возможностью чего-то другого.
Давайте зададимся вопросом: какой тип процессов сегодня возможен в России, связанных с антропотоком (то есть движением человеческих масс), внутри которого можно было бы осмысленно обсуждать тему оптимальных границ Российской Федерации? Потому что называть сегодня страной обрубок бывшего тела СССР, которое в отличие от Российской Федерации, носило вполне проектный, цельный характер — нельзя. Логика типа: нам осталось вот это и поэтому ЭТО наша страна — логика интеллектуального труса.
Я бы сказал так: оптимизация границ в сторону расширения на одних участках, или наоборот, сужения на других — это тема, которая должна обсуждаться, несмотря на то, что она табуирована.

- Но граница должна зависеть от той деятельности, которая будет осуществляться страной?
Можно сказать и так, можно и по-другому: граница зависит от того места, которое Россия займет в мире. Она зависит от того, как мы это место прорисуем на геополитической, геоэкономической и геокультурной картах мира. Она зависит от наших альянсов и союзов. Она сильно зависит от внутренней ситуации. Она зависит от того, как мы будем работать с антропотоком, то есть с глобальным перетоком населения из центров выброса населения в центры притяжения и последующего оседания.
Вы бы могли задать мне вопрос: «И что, есть ли у вас план, м-р Фикс»?
— Конечно же, нет. То есть я не могу сказать, что границу на Кавказе нужно подвинуть так-то, с Украиной надо договариваться про то-то, а с Китаем на Дальнем Востоке нужно делать совсем иное. Я просто верю, что вопрос границ для слабых это вопрос status-quo, но для сильных — это был и останется вопросом целенаправленной оптимизации.
Как оптимизацию проводят в связи с военными задачами — например, когда становится понятно, какой тип войн придется вести, кто потенциальный агрессор, чем мы располагаем на сегодня, и будем располагать к часу икс… Тогда считается такие-то плацдармы мы должны иметь, а от таких-то кусков нам лучше избавиться, потому что они будут только раздражать «врага», и если случится агрессия — мы их не удержим. Собственно, именно так было с Аляской. Просчитали, что если английский флот займется темой, мы эту территорию не удержим. Поэтому…

- … пусть кто-нибудь другой удерживает…
Точно, так и решили, пусть этим занимается Америка.

 

- Вы предлагаете эту логику применять и для оптимизации современной территории России?

Я привел выше военную логику, но возможны и другие. Например, ряд территорий, на которых мы не в состоянии сохранить собственный социокультурный стандарт, представляют собой опасность «в кубе». Другие народы и культуры, которые придут со своей деятельностью на слабо заселенные и слабо освоенные территории, неизбежно на них прорастят собственный социокультурный стандарт. И если он окажется нам некомплементарным и одновременно более сильным — это станет действительно серьезной угрозой. Следовательно, чтобы эти метастазы по стране не расползлись, может быть принято превентивное решение выделения этой территории из общего состава и придания ей особого режима функционирования. Например, такие территории можно сделать зоной совместного освоения. Ведь отдать территорию на аутсорсинг не значит ее потерять. Зажать территорию и не освоить, напротив, может означать ее неизбежную потерю.
Смелые, нестандартные решения, шахматные ходы — необходимы. Ну, хотя бы в рамках стратегического планирования или сценирования. Необходима оптимизация масштаба и формы страны. Можно же в шахматах пожертвовать количеством ради качества. Жертвовал же Моисей количеством ради приобретаемого качества народа в период скитания по пустыне. Почему же мы боимся даже разговоров на эту тему?

 

- Вы хотите сказать, что можно пожертвовать количеством территории ради нового качества?

Да, именно так. Но такая жертва доступна для людей «длинной воли», о которых так много и страстно писал Лев Гумилев. В противном случае ничем жертвовать не надо. Все равно духа для завершения длинной партии не хватит, а значит, жертва может оказаться напрасной. В свете качества нашей элиты можно считать оправданной политику удержания границ. Целей, ради которых стоило бы производить оптимизацию пространства страны, у элиты нет. Слава Богу, что есть совесть ничего не трогать, не раздавать территорию.
Но количеством жертвовать можно. Есть ценности гораздо более высокие, чем ценность владения дурно освоенной, холодной, покрытой большей частью льдом территории… по крайней мере, для меня.


- Какие это ценности?
Качество жизни. Уровень свободы. Сотерологические[1]  ценности, если речь идет о людях религиозных… Все эти ценности куда более высокого порядка.


Ни свободы, ни дерзости


- Сергей, вы говорили в прошлогоднем докладе на школе[2] , что, быть может, людей на нашей территории умирает больше, чем рождается, оттого, что жить им стало неинтересно.
Хочется жить, когда твоя грудь полна воздуха свободы, когда у тебя есть драйв и силы отвечать на вызовы, когда ты можешь сохранять равновесие между свободой, которой ты обладаешь, и вызовом, который тебе предъявлен. Когда ты полон сил, задора, дерзости, когда ты ставишь задачи и находишь на них решения, именно тогда тебе хочется жить, размножаться, населять землю своим потомством подобно Аврааму. Наш всегдашний фронтир — казачество (в первоначальном смысле слова) — так и жило.
Второй способ жизни в России — это государево ярмо: тотальное огосударствление всех социальных слоев, и в конечном итоге их закрепощение — высочайшее предписывание им задач и целей, которые ставит перед собой централизованное государство. При этом способе жизни человек включается в большой государственный проект, у чего есть огромный положительный эффект: гражданин полон гордости за свою страну, ему хочется жить, чтобы отдать свою жизнь стране. Патриотические чувства — это тоже жизнь. Да и как нашим людям было не гордиться, когда мы первыми в мире вывели в космос Белку и Стрелку, а вслед за ними и человека; как не гордиться советскому человеку, когда у нас самое большое количество танков и чугуна на душу населения, да и «в области балета мы впереди планеты всей»? Это сегодня мы позволяем себе улыбаться. Наши деды — не улыбались, они надрывались, чтобы было именно так.
Теперь представьте ситуацию, когда ни свободы, ни дерзости нет и когда государство, кроме унижения и специфического интереса в определенных зонах, ничего вам не обещает!

- Специфического интереса?
Да, например, когда ему нужно взять вашего ребенка в армию в мирное время, и вам никто не гарантирует, что вы его получите не калекой и вообще не в оцинкованном гробу. Вам никто не гарантирует, что, проработав всю жизнь, проработав достаточно честно, на пенсии вы не будете просить милостыню. Вам никто не гарантирует, что в вашем городе или поселке будет просто уютно жить и вы будете хоть какое-то отношение иметь к тому, что происходит в нем.
Государство не в силах все это обеспечить. Не в силах даже просто обещать, нагло переложив ответственность на будущие поколения. Оно просто молчит. И дурит, когда внезапно меняет деньги, приводит систему к дефолту (хоть и оздоравливает экономику), попустительствует прорабам финансовых пирамид. Заметьте, большевики так же обращались с вами, но при этом они говорили о целесообразной жертве ради светлого будущего. А сейчас просто так, без особых объяснений.
В такой поганой ситуации наш человек в массовом порядке и отказывается от здоровой и продолжительной жизни, в принципе — от жизни. Потому что жизнь, лишенная смыслов, русского человека не радует! Здесь я могу сослаться на целый ряд религиозно-философских мыслителей и литературных персонажей: все говорят о том же.
В названной ситуации русский человек ведет себя весьма странным, иррациональным образом — он отказывается принять чуждую ему культуру фитнесса и массово исповедует уничтожающий его образ жизни.
Чехов настоятельно предлагал выдавливать из себя по капле раба, наш человек последовательно выдавливает из себя по капле жизнь.

Варианты развития

Нет смыслов, во имя которых русский человек начинает осуществлять усилия, в том числе витальные. Наш человек от рождения способен к нечеловеческим усилиям, но при этом он не всегда способен сделать усилие просто жить. В такой момент проявляется анархизм, который есть в русском человеке, в самой его сердцевине, и который Бердяев прекрасно уловил и описал (а до него Бакунин и Кропоткин).
Анархизм и этатизм — две стороны русского характера. Этот характер в ситуации, когда есть задачи, есть большой проект, — продуктивен, а когда нет — является механизмом саморазрушения в массовом порядке. Русский человек не только разрушает государство и природу, его окружающую, он разрушает себя, свою семью («брат на брата»), церковь. Он в инстинкте самоуничтожения доходит до предела, до тех основ, посягательство на которые ужаснет любого немца или финна, а русский только еще больше озвереет.
Я уверен, что осмысленность повседневности гораздо больше влияет на продолжительность жизни и на динамику смертности (которая, как вы знаете, в стране растет аж с 1964 года (см. «СШ» № 4. — Ред.)), чем экономическое благополучие, наличие детских садиков и женских консультаций. Вся эта инфраструктура детства должна быть, но ее доля в снижении смертности гораздо меньше, чем со стороны вещей экзистенциальных. По крайней мере, до тех пор, пока наши люди остаются русскими людьми.

- Этатизм возникает, когда народ разделяет ценности большого проекта?
Да, когда люди массовым порядком включаются и разделяют ценности, которые декларирует государство, когда каждый из них готов класть свою жизнь и здоровье, а также жизнь и здоровье своих близких за эти ценности.

- А анархизм?
Анархизм — это бунт против всякой системы, против формы, против Левиафана, против его звериного аппетита. Необязательно только против государства, но против всех крупных социальных форм, которые ограничивают свободу человека быть и выбирать. Часто — это утопические попытки полностью вернуться к самым простейшим формам общественной организации жизни.

- Как вы думаете, что бы могло заинтересовать современного русского человека?
Здесь та же развилка, описанная выше. Можно двигаться к созданию условий определенной свободы. Это одна дорога. И этому есть много возражений, мол, народ, который так долго был в рабстве, полноту свободы не удержит, да большинству людей она и не нужна. Вспомните Великого Инквизитора, его упреки вернувшемуся на землю Христу: «Зачем человеку Твоя свобода? Она ему не по силам. Он готов от этой свободы отказаться ради благополучия и безопасности, которую дарую ему я».
Вторая дорога — это новый мощный государственный проект, в который люди «впишутся», «впрягутся». Здесь есть иные возражения. С одной стороны, это привлекательно. Но не все обращают внимание, что тип использования человеческих ресурсов в СССР и раньше был связан с беспощадным потреблением человеческого ресурса. И в ситуации до демографического перехода[3]  систему можно было так строить, потому что «бабы еще нарожают, чего людишек-то жалеть?». А после демографического перехода, когда избыточного народонаселенческого ресурса не стало, систему государственного проектирования и реализации государственных проектов так строить нельзя. А по-другому — не можем. И опять оказываемся в развилке: либо вообще больших государственных проектов не возрождать, но тогда непонятно — как удерживать эту территорию? Либо выдвигать такие проекты, но тогда на каком демографическом ресурсе их осуществлять? Может быть, тогда его — ресурс — заимствовать, благо еще есть народы вокруг нас?.. И они дадут в топку государственного проектного осуществления миллионы своих жизней?

- Итак, развилка?
Да, я вижу варианты развития.
Первый: элита унаследует хватку своих предшественников и в этом смысле будет способна к политическому и этатическому творчеству, ей будет по плечу большой проект и большой масштаб. Но если она будет относиться к человеку так же, как относились к нему ранее, исторически, — ей придется работать на иммиграцию, на втягивание в страну человеческого материала для того, чтобы к нему относиться как к материалу — достаточно жестко, прагматично и цинично. Для этого варианта «развития» пойдут люди с кирками и с лопатами…

- Разве так возможно?
Так не должно, но возможно — как они индустриализацию проводили, так и неоиндустриализацию проведут. Кирки и лопаты, безусловно, заменятся на иные орудия труда, но преобладать будет все тот же низкоквалифицированный труд и все то же отношение к труду. Россия втянет и поглотит нужную для ее проектной мощи массу людей.
Это будет Россия сильная, но проклятая.
Другой вариант: Россия осуществляет высокотехнологичный рывок, не забывая о гуманитарной составляющей. Россия проводит наконец-то культурную революцию. Она находит свое место — достойное место — в мировом разделении труда. Она привлекает на территорию не любой человеческий материал, но особый — предпринимателей, ученых, изобретателей, мечтателей… А для этого понадобится внутреннюю структуру общества и внутренние элементы организации жизни страны так перестроить, чтобы к нам действительно поехали люди, которые всегда имеют выбор, поехать ли им в Персидский залив, Северную Европу, Малую Азию, на тихоокеанское побережье Китая или куда-нибудь еще — или поехать в Россию. Эти люди выбирают — имеют такое право, желание и, главное, такие возможности.

- Понятно, что они поедут только если будут выполнены условия, связанные с безопасностью и качеством жизни…
Точно, но пока можно только гадать, способна ли Россия выиграть в такой глобальной конкуренции — и насколько способна преобразить себя. Ведь нужно будет действительно меняться, и у всего есть конкретные показатели, а соблазнительным мифом о «богоизбранности» не отделаться.
Пока же может получиться вот как: в случае, если даже страна выберет второй сценарий, — наше население расщепится, и мобильные социальные фракции, устремясь наверх, начнут вкладывать деньги и усилия в собственное здоровье, в место, где они живут, выстраивая такое пространство и тип ландшафта, отношения, которые не съедают твою собственную жизнь, психическую энергию, а добавляют, приращивают; напротив, у другой части населения ускорятся процессы деградации и вымирания, и как социальная группа эти люди уйдут навсегда.

Жизнь в удовольствие

- А что такого узнали европейцы, что им захотелось долго жить?
Думаю, что сошлись несколько процессов. Где-то в 60-е годы они поняли, что нужно вкладываться в собственное население, преодолевать разрыв между сверхбогатыми и сверхбедными. Произошло это во многом под давлением СССР, ведь Западу пришлось нейтрализовать направляемые Москвой, ею подкармливаемые в странах Запада социалистические движения. Осуществляя инвестиции в образ жизни собственного населения, европейцы гасили протестные настроения.
Второй момент: вкладываясь в средний класс, конструируя его с целью стабилизации социальной ситуации в собственных странах, Запад убил двух зайцев сразу. Ведь средний класс, благодаря своей массовости и платежеспособности, стал основным потребителем массового продукта. Тем самым мир капитала стал выращивать ситуацию под предстоящий инновационный рывок, ибо для постоянно повторяющихся инновационных циклов нужен устойчивый, преданный потребитель.
Так они и сконструировали человека, который радуется жизни, долго живет (продолжительность жизни в среднем выросла на 30—40 лет: с 40—50 до 80), постоянно потребляет, то есть на протяжении всей своей жизни: и в 20, и в 30, и в 40, и в 50, и в 80 лет он все еще продолжает потреблять. Это же просто «золотой век капитализма». И они не останавливаются, работая в наши дни над продлением среднего возраста дожития, осознанно выращивая длинный, стодвадцатилетний человеческий цикл потребления.
На Западе была произведена удачная идеологическая диверсия — это когда большинство вдруг осознало, что не нужно, как твои родители, жить и трудиться только ради того, чтобы дети хорошо жили. Не нужно верить тем, кто призывает вырастить сад для следующего поколения.
Ты уже можешь сам получить достойное образование, причем не торопясь, растянув удовольствие до 30—35 лет; после этого ты можешь иметь хорошую работу, вкусное и многообразное питание, причем почти не страдать от гастрономической невоздержанности благодаря новому поколению фармакологических средств; благодаря ипотеке ты можешь иметь хороший дом, которым можешь гордиться… Соблазнительно? Еще бы.
Но за это ты должен только потреблять — иначе, делать то, что и так делать тебе невероятно приятно.
Этот новый человек эпохи обязательного, вмененного потребления понимает, что лучше не болеть и что важна хорошая форма, что необходима хорошая фигура, чтобы быть привлекательным (-ой), что доступно много секса и драйва и так далее…

- Похоже, что люди открепились от бедности и им захотелось жить?
Они много с чем столкнулись — и им захотелось жить. Подчеркну: не бороться за жизнь, как думало предыдущее поколение, и не преобразовывать свою жизнь, как предпредшествующее поколение, а получать удовольствие от жизни.
Одно из очевидных последствий фитнесс-революции — в мире стало гораздо больше гедонизма, больше наслаждения, в том числе ранее табуированного, и больше в повседневной жизни удовольствия. Социологами, философами и мастерами слова была воспета культура повседневности. И постепенно это удовольствие проросло в ландшафте города, где ты живешь, в автомобиле, на котором ты ездишь, в средствах связи, которыми ты пользуешься каждые десять минут. Удовольствие сублимировалось в экологический стандарт, отразилось в продуктовой линейке, стандартизировалось и растиражировалось. Вот что сегодня утоляет жажду жизни. Мода, а не луна или солнце, стала задавать смену времен года.

- Это игра?
Да, игра. Опасная игра. Ты все время как бы подкачиваешь свое любопытство, свой интерес к фрагментам, эпизодам, кадрам, тебе накачивают визуальный ряд и вовлекают в непрерывную игру. Все это получило имя клиповой культуры. Человек верующий не может не содрогнуться от такого образа жизни. Потому что делается все, чтобы человек отвлекался от сосредоточенности и от встречи с самим собой. И действительно, человек все время отвлекается, он всегда во что-то вовлечен. Он не может остановиться. Но зато жизнь становится праздником, она интересна, она кружит голову, потому что все время можно что-то потреблять и получать заслуженное удовольствие!
Интеллектуалы, конечно, делают вид, что они высококультурные люди, поэтому они не просто потребляют шмотки и гастрономические яства — они потребляют впечатления, они достойные участники экономики переживания. На этом потребителе вырос мировой туризм, на этом вырос Голливуд и Вегас, на этом держится крепкий книжный рынок и десятки домов моды, на этом выросла постиндустриальная экономика.
Потреблять книги, экономические новости, бонусы от удачной игры на бирже, телесериалы и дизайн мобильных телефонов — разве это не прекрасно?! Так и раскручивается этот чудовищный маховик. Не золотой телец, но бархатный павлин стал самым массовым искушением современного человека. Сегодня знание, первоисточники мудрости разных эпох стали доступны, как никогда ранее в истории человечества, но рука человека до всего этого так и не дотягивается. Рука современного человека любит дистанционный пульт, клавиши мобильного телефона, ноутбука и приятную прохладу руля автомобиля, взятого в кредит.

Фармакологическая контрреволюция

- Может быть, это миф, но так много говорят о самоубийствах в Голландии, наркомании и алкоголизме в Дании…
Мои друзья-танатотерапевты обсуждают это с той точки зрения, что переживание смерти в современном обществе максимально отдалено от человека. Смерть — она рядом, но она стыдливо замалчивается. И чем больше игры в смерть на экране боевика или мониторе компа, тем дальше она от вас.
От человека спрятано все то, что, собственно, и сделало из прекрасного принца далекой Индии будущего Будду — это встречи с болезнью, старостью и смертью. Смерть считается не только несчастьем, но чуть ли не пороком, некой постыдной вещью. Человек умирает  не дома, окруженный близкими, а в специально созданных помещениях, с трубками во рту и разными заместителями и имитаторами.
Человек болеет, не уходя в болезнь, не переживая ее и не реконструируя свою жизнь на предмет: «а что я делаю не так, что я болею?». Человек болеет — и это тоже превращено в индустрию.
Почти любую проблему со здоровьем можно лечить, сегодня можно заменить практически любой орган. Завтра научатся и будут любой орган выращивать для индивидуального потребителя. Плоть человека станет стопроцентно пересобираемой. Поэтому личные усилия могут окончательно уйти в прошлое: ведь лучше лишний жир вырезать кусками, чтобы ты мог и дальше продолжать обжираться, зная, что через два года сможешь повторить эту избавительную процедуру. У Вас остановился желудок? Сделайте глоток нашего чудодейственного препарата и получайте удовольствие дальше! У Вас головная боль? Проглотите одну таблетку нашего производства и веселитесь дальше! У Вас еще что-то не работает? Тогда мы идем к Вам!
Это и есть то, что мы с Сергеем Переслегиным назвали «фармакологической контрреволюцией».
Современный человек невероятный трус. Он боится смерти так, что вызывает отвращение к самому себе. В традиционном обществе смерть всегда была рядом с человеком. Смерть уважали, ее переживали, с ней вступали в диалог, ее пробовали, поэтому было меньше страха смерти и больше уважения к смерти. Человек без опыта смерти — самый уязвимый человек и самый суицидоуязвимый.

- Откуда же берется воля к продолжению жизни? На уровне потребления, по-моему, ее не очень напасешься.
Напасешься, там задействован игровой компонент. Ты постоянно играешь в потребление, и это очень увлекательно, это наркотик. Ты можешь потреблять — значит, твоя жизнь не сера, а если повезет, то и превратится в вечный праздник! Тебе все время поставляют впечатления, на наших глазах строятся фантастические виртуальные миры, и новое поколение уже не может жить без этих миров и без потока интенсивных впечатлений. Оттуда черпается не столько воля к жизни, сколько воля к продолжению удовольствия, праздника, карнавала. Это и есть культура гедонизма.
Вы, конечно, можете сказать, что, мол, это не жизнь и не жажда жизни. Вас отнесут к занудам.

- Просто современная история не дает проверить жизненную стойкость этой культуры? Современный человек не встречается с препятствиями. Фронтовики жили долго, но у них воля к жизни имеет другую природу?
У фронтовиков она имеет природу выживания и победы.
Есть удивительная культура, проросшая в Японии, ее главный, лаконично сформулированный принцип: «Нет разницы между длинной и короткой жизнью». Это концепт из кодекса Бусидо.
Есть другая культура, вышедшая из пустынных пространств Ближнего Востока — религии авраамизма, где концепт такой: в первую очередь имеет значение будущая жизнь, эта же есть лишь подготовка к ней.
И несмотря на эти принципы, и там и там абсолютный запрет на суицид: ты можешь отдать свою жизнь, к примеру, «за други своя», «за честь поруганную», но не распоряжаться своею жизнью. Не ты есть распорядитель, суицид есть произвол и человеческая гордыня; решать судьбу того, что не тобою было сотворено, — ты прав не имеешь. Не ты эту жизнь создал — и не в твоем праве ее прекратить.
Современный человек поступает ровно наоборот. Промышленная революция с всеобщим образованием, основанном на естественнонаучном (в мягком варианте) или на атеистическом принципе, снесла всю эту конструкцию.
В советском варианте все держалось на том, что человеческая воля перемещается в будущее как в научно предсказуемое царство, и в силах человеческого сообщества и конкретно лично тебя приблизить это царство, этот город-сад. Будущее запрограммировано, коммунизм вшит в историю. Маркс же лично все просчитал! Поэтому максимум, что ты можешь сделать — это присоединиться к неизбывному и своими силами ускорить приход царствия, тем самым облегчив страдания многих миллионов, чтобы они мучительно долго не шли туда естественным путем.
В современном мире накладываются картины мира и сталкиваются различные отношения к смерти. Возьмем, к примеру, Ближний Восток. Мы ясно видим иное отношение к ценности жизни. Евреи шокированы: мало того, что арабы их жизнь не ценят, — они, гады, и свою не в состоянии ценить.
А они ценят свою жизнь. И ценят, как ее оценивали тысячи лет человеческой истории, как ее сами евреи оценивали какое-то время назад: нет разницы между короткой и длинной жизнью, но есть разница в том, что ты со своей жизнью сделал: промотал в круговерти потребления или отдал за идею.
А жертва — величайшая добродетель.
Вот и мучаются американцы и европейцы: им непонятно, как с такими людьми работать, как их сделать цивилизованными, то есть приучить бояться смерти (= ценить жизнь по европейскому варианту).


Интервью брали: Лидия Дмитриева,
Андрей Главанаков.

Сергей Градировский
[ Назад ]
  
Сергей Градировский


Директор Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа


Работа

2005—2006 — член рабочей группы Экспертного Совета по подготовке председательства России в Группе восьми (G8);

заместитель директора Центра региональных исследований Академии народного хозяйства при Правительстве РФ.

С 2005 — член рабочей группы по повышению пространственной мобильности населения Межведомственной комиссии (МВК) по разработке стратегии социально-экономического развития регионов РФ.

С 2004 — руководитель исследовательского проекта «Иммиграционная политика: расходящиеся взгляды».

С 2003 — директор ЦСИ ПФО.


Образование

1985—1990 — МГИК, по специальности дирижер.

1990—1992 — аспирантура МГИКа (кафедра теории культуры, этики и эстетики, специализировался на теории культурно-исторических типов).

Также в 90-е гг.:

Обучение на богословско-пасторском отделении Свято-Тихоновского богословского института (Москва).

Обучение в Высшей школе психотерапии (Москва).

Стажировка в Школе культурной политики (Москва).


http://www.archipelag.ru/authors/gradirovsky

© "Сибирский проект" 2005-2009
634003, г. Томск, ул. Ачинская, 15Б, офис 16
телефоны: (3822) 783-416, 783-417, 783-418, 783-419, 783-420
факс: (3822) 783-416
e-mail: amk@siberianclub.ru
 сегодня показов страниц 658
 сегодня посетителей 82